Историки давно работают с этой темой, и чем глубже они погружаются в источники, тем яснее: жизнь средневековой женщины была устроена так, что любой современный человек почувствовал бы острое желание не рождаться в ту эпоху вовсе. Речь не о мифах в духе пояса целомудрия, который, кстати, почти наверняка выдумка более позднего времени. Мы говорим о том, что реально зафиксировано в церковных трактатах, судебных документах и медицинских записях.
Каждые роды могли стать последними
Сегодня материнская смертность при родах в развитых странах составляет около десяти случаев на сто тысяч. В Средневековье эта цифра была другой — от 30 до 40 процентов женщин погибали в родах или в течение нескольких недель после них. Каждая третья, а иногда каждая вторая, если верить французскому писателю Морису Дрюону, изучавшему хроники того времени.
Роды происходили дома, в окружении повитухи и родственниц. Женщина рожала в обычной одежде — нередко единственной, которую она носила каждый день. О том, чтобы вымыть руки, никто не думал: само понятие стерильности появится только в XIX веке. Кесарево сечение было технически известно, но церковь запрещала его как вмешательство в промысел Божий — операцию делали только на уже умершей матери, чтобы попытаться спасти ребенка.
Любые осложнения — неправильное положение плода, кровотечение, родильная горячка — означали смерть. Двойня практически никогда не заканчивалась благополучно. Внематочная беременность была приговором в ста процентах случаев. При этом рожать приходилось много и часто. Итальянка, вышедшая замуж в 17 лет, за двадцать лет могла произвести на свет около десяти детей, но выживала половина (читайте также: Остров Чумы: самое страшное место Италии и его тайны).
Жена по закону была имуществом
В конце XIII века доминиканский монах Николай Байард сформулировал то, что в его время считалось само собой разумеющимся: муж вправе наказывать и бить жену «для ее исправления, ибо она принадлежит к его домашнему имуществу». Светское право в этом вопросе проявляло снисходительность иного рода: оно лишь уточняло, что бить следует умеренно.
Юридически картина была не лучше: все имущество, которое женщина приносила в брак, переходило под управление мужа — он распоряжался им по собственному усмотрению. До XII века жены и дочери вообще не имели никаких прав на наследование. Английский парламент еще долго после этого приравнивал замужних женщин в праве составлять завещание к крепостным крестьянам — людям, юридически принадлежавшим феодалу.
Вдовы при этом неожиданно оказывались в более выгодном положении: смерть мужа возвращала женщине часть дееспособности, поэтому вдова в Средние века — фигура куда более самостоятельная, чем замужняя.
Замуж в 12 лет (но все сложнее)
Церковь действительно закрепила минимальный брачный возраст на отметке 12 лет для девочек и 14 лет для мальчиков — это было унаследовано из римского права и привязано к моменту формального достижения половой зрелости. Именно эта цифра застряла в массовом сознании как символ средневекового варварства.
Реальность, однако, была устроена иначе в зависимости от того, о ком именно идет речь. Знатные девочки действительно иногда оказывались замужем очень рано: браки среди аристократии были прежде всего политическими инструментами, и возраст невесты имел второстепенное значение. Семилетнюю Изабеллу Французскую обручили с английским королем Ричардом II в 1396 году. Леди Маргарет Бофорт была обручена в год своего рождения.
Но для большинства женщин — горожанок, крестьянок, дочерей ремесленников — картина выглядела принципиально иначе. В Северной и Западной Европе средний возраст вступления в брак у женщин составлял 25-29 лет, у мужчин — 28-32 года. Городские гильдии часто запрещали ученикам жениться до достижения определенного статуса. Наемные работники получали разрешение на брак от нанимателя.
Получается парадокс: те, у кого было меньше всего власти над собственной жизнью (аристократки, выданные замуж ради политических союзов), оказывались замужем раньше всех (читайте также: Вы будете поражены: зачем аристократы всегда носили трость (и куда она исчезла)). А крестьянка, которую принято считать бесправной, нередко имела право выбора хотя бы в одном: она могла подождать.
Бесплодие было виной женщины
Главной функцией брака считалось рождение детей. Это прямо прописывалось в церковных текстах: соитие в браке допустимо не ради наслаждения, но исключительно с целью продолжения рода. Если же детей не было, вопрос о причинах не возникал: виновата была женщина всегда и по умолчанию. Бесплодие трактовалось либо как Божья кара за грехи, либо как порча. Возможность того, что причина может быть на стороне мужа, средневековая медицина и теология всерьез не рассматривали.
При этом сама беременность не давала никаких гарантий: выкидыши были обычным явлением. Положение беременной женщины в обществе никакой особой защиты не предполагало: когда Людовик Святой оказался в египетском плену, его жена, находившаяся на девятом месяце, занималась сбором выкупа — ее состояние никого не волновало.
Единственная юридическая привилегия, которую беременность давала женщине — отсрочка казни или освобождение от некоторых видов пыток.
«Право первой ночи» — миф
Один из самых известных символов средневекового произвола над женщиной — так называемое право первой ночи, якобы позволявшее феодалу провести первую брачную ночь с невестой любого из своих крестьян. Образ прочно вошел в массовую культуру — от «Храброго сердца» до «Игры престолов».
Проблема в том, что большинство современных историков считают это право мифом. Ни в одном средневековом источнике это «право» прямо не зафиксировано как действующая юридическая норма, и никаких доказательств его реального применения не обнаружено. Миф расцвел в эпоху Просвещения — Вольтер и Бомарше охотно использовали его как аргумент против «варварского феодального прошлого». Во время Французской революции он превратился в пропагандистский инструмент.
Но вот что важно: отсутствие юридически закрепленного права совсем не означало отсутствия насилия. Феодал располагал реальными рычагами (экономическими, административными, физическими), чтобы принуждать зависимых от него людей к чему угодно. Разница между «прописанным законом» и «возможностью, о которой все молчали», в условиях средневекового поместья была весьма условной.